Если бы лечением моей графомании родители-медики занялись бы лет 20 назад, возможно, сейчас она не приобрела бы хроническое течение. А теперь уже -- усе, поезд ушел, "все что есть во мне, то не лечится" (с) Кукрыниксы.
Поэтому прошу извинить меня за очередные 9 страниц 12-ым шрифтом. А заодно за оверквотинг, субъективизЬм и неполиткорректность. Итак, .

Припять. Осенние визиты.

Все-таки, когда едешь куда-то во второй раз, испытываешь совершенно другие чувства. Если в первый раз едешь в гости, познакомиться с новым городом, то во второй раз уже _возвращаешься_, потому что город тебе понравился.
Кстати, задачка из разряда нетривиальных – объяснить «родным и знакомым», зачем тебя снова несет в Припять. В первый раз – еще как-то можно. Но во второй?..

В этот раз в знакомом желтом автобусе из 40 «визитеров» подобралось человек 5-6 таких, которые ехали «повторно». Организаторы, и без того крайне приветливые ко всем участникам, встретили нас, буквально как родных. Улыбались понимающе, даже как-то сочувственно, кажется.
Сначала все протекало по уже отработанному сценарию: бетонная стела при въезде в Чернобыльский район, проверка документов на КПП Дитятки, остановка в селе Залесье, закупка воды и батареек в Чернобыльском магазине, краткая лекция в ЧИИ, памятник пожарным, КПП Лелев, традиционно таинственный Чернобыль-2 за лесом… После того, как позади остаются радиоактивные холмики, под которыми погребены несколько домов деревни Копачи, автобус неожиданно для меня замедляет ход и останавливается у обочины. Саша интригующе вопрошает что-то вроде: «А вот есть такие, кто не боится радиации?», народ тихонько хихикает: те, кто боятся радиации, остались дома. Оказывается, мы собираемся зайти в детский садик Копачей, где, по словам Саши, «радиометр немного попищит». Впрочем, про радиацию я сразу же забываю, потому что вижу у обочины военный памятник, типичнейший маленький мемориал, какие в огромном количестве встречаются на братских захоронениях юга нашей бывшей общей Родины. Первые послевоенные памятники – бетонные фигуры солдат, скорбно склонившихся над могилой или вытянувшихся в почетном карауле, выкрашенные серебрянкой под металл, бетонные плиты с именами похороненных здесь героев, простенькие металлические ограды. Мемориальные комплексы Волгограда, Новороссийска, Севастополя начинались с таких же непритязательных памятничков. Но куда больше их у таких вот «незнакомых поселков» «на безымянной высоте»… Этому памятнику повезло больше, чем большинству его многочисленных аналогов за пределами зоны отчуждения – эти места в дни военных праздников и связанных с чернобыльской катастрофой дат регулярно посещают бывшие местные жители, так что памятник выглядит вполне ухоженным, и у его постамента даже лежат еловые венки.
По лесной тропинке, бывшей когда-то асфальтированной улицей, проходим к зданию детского сада. Здание капитальное, что называется, на века. На стене – литая металлическая табличка, сообщающая, что этот дом построен в «рок 50-річчя Великого Жовтня». В Чернобыле тоже есть несколько подобных домов. Идущие впереди меня ребята удивленно переглядываются: «А что такое великий жовтень?» Да уж. «И канонада воздух не трясет, и заросли кустарником окопы…» У меня возникает неприятная мысль, что вся наша советская история для «постсоветского» поколения уже выглядит, как эти полуразвалившиеся заросшие лесом города и поселки – вот, вроде, были когда-то энтузиасты, строили зачем-то теперь никому не нужное, как будто собирались жить вечно…
Бродим внутри садика. Замечательно сохранившиеся детские кроватки с сетками, шкафчики для одежды с до сих пор яркими разноцветными аппликациями, разбросанные игрушки, книжки из серии «для самых маленьких», обучающие материалы, стенд с редкими еще в то время цветными фотографиями ребятишек. Все это я уже видела в Припяти. На этот раз – отзвуки той же большой человеческой беды в маленьком поселке.

Едем дальше, снова некоторое время все кажется знакомым, чуть ли не родным – недостроенная 3-я очередь ЧАЭС, неудачное ХОЯТ, скульптура Прометея, смотровая площадка. По традиции кормим сомов в охладительном канале и фотографируем полосатую вытяжную трубу и «укрытие» 4-ого энергоблока со смотровой площадки. Я ловлю себя на мысли, что если в прошлой поездке я прямо-таки дождаться не могла, когда увижу «ту самую» ЧАЭС, то теперь у меня просто чувство чего-то слегка необычного, как будто я нахожусь на территории нормальной «рабочей» атомной станции, или какого-то другого хоть и закрытого, но, в общем, вполне обыденного промышленного объекта. Даже показания радиометра, казавшиеся сногсшибательными в прошлый раз, сейчас выглядят вполне правильными – «здесь так и должно быть».
Наконец-то едем в Припять. Мимо бывшего «рыжего леса», который к осени, действительно, кое-где рыжеет и отливает на солнце золотом, по «мосту Смерти», впереди уже маячат городские здания, на минутку останавливаемся у шлагбаума КПП, затем въезжаем в город. Ну, вот мы и снова здесь! Видишь, мы же обещали и вернулись, здравствуй, Припять!
У меня какое-то спокойно-радостное настроение. Бывают города, из которых я уезжаю, чувствуя, что больше сюда не вернусь. Совсем не потому, что они мне не нравятся. Просто чувство такое, что вернуться не получится. А есть такие, которые оставляешь с ощущением того, что они будут тебя ждать. Ходишь где-нибудь за тридевять земель, и помнишь, что где-то есть город, который тебя ждет. И что сейчас там осень, багровеют листья дикого винограда, с шелестом осыпаются и лежат по краю улиц вдоль поребриков созревшие каштаны, многоцветными винтами Умова – от зеленого к красному – переливаются клены… «А в тюрьме сейчас ужин, макароны дают…»

На этот раз нас не высаживают из автобуса сразу при въезде, а везут прямиком на главную площадь. Я смотрю в разрывы бьющей о стекла листвы, густо-зеленой два месяца назад и пестреющей всеми красками сейчас, узнаю знакомые кварталы на проспекте Ленина, угадываю виденные на карте магазины.
На площади мы, как обычно, разбиваемся на несколько групп. В нашу сбивают всех «повторных», кому «будет неинтересно ходить по обычным маршрутам», и отдают под опеку Максима. Кроме тех, кто приехал в Припять по второму разу, в нашу группу попадают двое местных, про которых Саша обыденно сообщает Максиму: «Вот, ты же в Пятый микрорайон, людей надо домой завести, Строителей и Героев Сталинграда». Остальные визитеры уважительно косятся в сторону «бывалых» и немедленно припечатывают нашей группе хлесткую кличку «продвинутые юзеры».

Вслед за Максимом отправляемся по улице Лазарева в 5-ый микрорайон. Я от радости забываю даже попроситься заглянуть в новый универсам, куда давно хотела. Проходим мимо многоэтажек с гербами, почты, ПТУ, комбината бытового обслуживания. Асфальт сменяется бетонными плитами, а улица Лазарева переходит в улицу Героев Сталинграда. Максим идет впереди, терпеливо и обстоятельно отвечая, наверное, уже в сотый раз на одни и те же вопросы постоянно сменяющихся новичков. Я тащусь в хвосте, вглядываюсь в окна домов, фотографирую заросшие пешеходные дорожки вдоль улицы, фонари (ай, как мне нравятся припятские фонари! У меня такое ощущение, что многие города легко узнаются по фонарям, Припять – не исключение), опавшие листья на влажном замшелом бетоне. Погода постепенно портится, над городом сгущается явно дождевая облачность.

Сворачиваем с улицы налево, во дворы, как оказывается, для того, чтобы зайти в гости к одному из наших «одногруппников». Он очень быстро находит свою квартиру на третьем этаже многоэтажного дома, показывает нам, где располагалась его комната, даже обнаруживает случайно сохранившиеся остатки своей детской коллекции этикеток.
Дальше мы посещаем расположенный по соседству детский садик. По-моему, в планы Максима он не входил, возможно, я просто с энтузиазмом воззрилась на необычные бревенчатые домики на детской площадке – ух, как мне такие нравились в детстве! – и Макс участливо предложил нам туда заглянуть, если мы хотим. Еще бы мы не хотели! Меня, в основном, интересовала площадка, но и внутри обнаружилось много интересного. Особенно поразили практически не пострадавшие стеклянные двери и перегородки между комнатами, расписанные сказочными зверюшками, городками и замками. Сказочные здания на витражах в сочетании с белокирпичными и бревенчатыми сооружениями детской площадки за окнами живо напомнили Андерсенград в Сосновом бору. Вот такие, почти как у Лукьяненко, «прозрачные витражи» времени и судеб, мозаика, которую невозможно собрать до конца, потому что никогда не хватит самого главного элемента…

Рядом с детским садом сложенное из белых огнеупорных блоков здание 4-ой школы. Здесь первые 3 или 4 года учился парень, у которого мы только что были «в гостях». Конечно, туда мы тоже заглядываем. Кроме того, во дворе обнаруживается непонятного назначения кирпичная будка, где грудой свалены школьные журналы, ученические дневники, архивы разных лет. Вероятно, все это перенесли туда уже после аварии, когда дезактивировали школу. Ребята с энтузиазмом кидаются перерывать гору отсыревшей бумаги, разглядывая отметки в журналах и записи в дневниках. Обнаруживают дневник какого-то злостного хулигана из первого класса и заливаются хохотом над каждым замечанием. Припятчанина поддразнивают: «Да это же твой дневник, наверное!» Но он серьезно отвечает, что дневник его не интересует, но вот журнал своего класса за 86-ой год ему надо найти обязательно, потому что это его единственный шанс исправить тройку по английскому. Я поддерживаю игру и радостно подхватываю: «Ты ее исправишь, и получится, что ты _в этом времени_ английский на пятерку знаешь?» Припятчанин подтверждает: «Именно этого я и хочу».

Уникальный дневник малолетнего оболтуса ребята все-таки прихватывают с собой, и всю оставшуюся дорогу радуют нас зачитыванием избранных перлов учительской мудрости.
В 4-ой ПСШ смотреть, по большому счету, нечего – в этом самом отдаленном, «чистом» районе после аварии проводили пробную дезактивацию нескольких домов и, в частности, этой школы. Поэтому вынесли всю мебель, вынули рамы, даже сняли краску со стен. Через школьную спортивную площадку, которая угадывается по вросшим в землю остаткам баскетбольных щитов, идем в сторону проспекта Строителей. Ступаем по бетонной дорожке и с удивлением видим, что грунт вокруг нее ниже сантиметров на 15 – и местность пытались дезактивировать, сняли верхний слой почвы. На дорожке радиационный фон природный, чуть в сторону, над травой – уже хуже. Впереди коробки домов, между которыми мы выходим на проспект, тоже дезактивированные – без оконных рам, совершенно пустые внутри. По словам Макса, здания в этом районе полностью пригодны для жилья. Можно было бы людей обратно заселять, если бы не радиация на местности, с которой бороться куда труднее.
Слева по проспекту – новостройки. Точнее, недостроенные дома. Бело-серые блочные коробки, такие же, какие были уже заселены в ста метрах ближе к центру. Унылый подъемный кран над всем этим – небольшой, каких-то «старых» очертаний, сейчас таких уже не встретишь. «Долгострой», заброшенный навечно. А в апреле 86-ого жители соседних домов и не сомневались, что и следующий квартал вот-вот примет своих новоселов… Не сложилось.

Перпендикулярно проспекту по дорожке, не отмеченной на карте, идем к зданию, расположенному совсем уж на отшибе. Максим объясняет, что вообще-то это был новый детский сад, но выполнить свою миссию он не успел из-за аварии, а после аварии здесь, в наименее загрязненном районе города, располагалась научная лаборатория. Ученые исследовали город и природу вокруг, брали образцы воды и грунта, замеряли фон в разных участках зоны отчуждения вблизи Припяти. Перед садиком-лабораторией буйно разрослась ежевика, даже ягоды есть, и немало.
Проходим через заброшенные лаборатории. Здесь даже следы быта не такие, как повсюду в городе: бросаются в глаза более поздние приметы времени. Груда пластиковых бутылок из-под лимонада, который, как сейчас помню, был популярен в середине 90-х, китайские карандаши со стирательными резинками, которые еще не были повсеместно распространены в 86-ом, записи в журналах, датированные «послеаварийными» годами. «Не было тогда сигарет «Друг»!
На втором этаже я обнаруживаю какую-то интересную комнату, в которой отчетливо пахнет сеном, вижу разложенные по стеллажам пакеты с сухой травой, ветками, землей. Догадываюсь, что это и есть образцы радиоактивных проб, примериваюсь вытащить из одного свертка сухой стебелек, как меня окликает из коридора Макс. Оказывается, в эту комнату вообще лучше бы не соваться – многие образцы крайне «грязные», здесь до сих пор высокий бета-фон. Даже очень высокий — говорят, именно здесь одно из тех легендарных мест, где «Припять» зашкаливает.
Я понуро бреду к выходу из комнаты с образцами, свыкаясь с мыслью, что кроссовки мне сегодня явно придется оставить в Дитятках. На самом деле — я в этой поездке даже без радиометра (вконец обнаглела), и бездумно лезу куда попало. Я-то к свей способности собирать всю грязь привыкла, у меня еще когда на лабораторках по ядерной физике каждый раз был самый «засвеченный» дозиметр из группы. Неправильно это, конечно, хотя бы потому, что больше напрягает остальных, чем меня саму.
Из детского сада-лаборатории мы отправляемся к следующему объекту научных экспериментов — теплицам, которые «в мирные годы» снабжали город овощами и зеленью, а после аварии стали полигоном для исследования сельскохозяйственных культур, выращенных на загрязненной почве. Нет, все-таки Припять даже сейчас кажется городом будущего, а уж в 80-х годах была им и подавно. Теплицы — это колоссальное сооружение, стеклянно-алюминиевые покрытия на километры в обе стороны, сеть осветительных, поливных, отопительных коммуникаций. У нас в совхозе им. Тельмана таких никогда не было и вряд ли теперь уже когда появятся. А здесь — прямо как фантастические оранжереи у Циолковского в орбитальных городах. Проволочную сетку, ограждающую территорию теплиц, плотно увивает виноград. В густой зелени видны гроздочки полупрозрачных желтоватых ягод. Народ сглатывает голодную слюну, а Максим невозмутимо рассказывает о том, в винограде цезий-137, а в его косточках — стронций. Очевидно, чтобы отбить аппетит.
Из теплиц мы выходим на «последнюю улицу Припяти», как выразился Макс. Бывшая асфальтированная дорога, заросшая кустарником и молодыми деревцами с обеих сторон, в зарослях за дорогой угадывается проржавевший заборчик из такой же проволочной сетки. Здесь же стоят два сгнивших полуразвалившихся вагончика — подсобки, где работники теплиц, наверное, хранили хозинвентарь. Деревья почти смыкаются над головой, образуя сплошной полог, так что «последняя улица» погружена в полумрак, да погода и без того сумрачная.
Той же дорогой, которой пришли, возвращаемся на улицу Строителей. Кто-то из ребят интересуется, а поднимемся ли мы в этот раз на какую-нибудь крышу, чтобы посмотреть на город сверху. У Максима на все готов ответ, он спокойно кивает влево: «А вот две многоэтажки, выбирайте, какая вам больше нравится». Мы выбираем дом № 12/20 на углу Строителей и Героев Сталинграда. Многоэтажки в этом микрорайоне почти такие же, как дома с гербами на улице Лазарева. 16 этажей по лестнице во второй раз кажутся делом обыденным и само собой разумеющимся: ну, как же — быть в Припяти и не подняться на крышу!

На крыше начинается дождь — моросит мелким осенним занудством, а горизонт заволакивает туманной пеленой. Припять отлично смотрится сверху в хорошую погоду, когда разлив реки блестит, как зеркало, здания сияют белизной, и контрастные тени подчеркивают глубину пейзажа, но и осенняя муть ее не портит — хмурое небо низко висит над потускневшими от дождя домами, из мокрой буроватой массы деревьев проглядывает колесо обозрения, в нереальной серой дымке вырисовываются у горизонта контур «саркофага» и вентиляционные трубы ЧАЭС…
На крыше долго не задерживаемся: ветер с дождем – погодка на большого любителя. Спустившись, углубляемся в микрорайон между проспектом Строителей и Гидропроектовской улицей, ищем дом, где жила вторая припятчанка из нашей группы. Еще одна обычная припятская квартира, когда-то бывшая родной… Хозяйка входит первой, мы некоторое время смущенно толпимся у порога, ждем, пока пригласят. Цветная кафельная плитка на кухне, комариные сетки на окнах, бельевые веревки в застекленной лоджии, на веревках – прищепки. Мелочи жизни, заставляющие особенно остро почувствовать, что все в этом городе невозвратимо...

По соседству расположена самая новая в Припяти 5-ая школа, куда мы отправляемся на следующем этапе нашего маршрута. Максим рассказывает, что ее только-только открыли осенью 85-ого года, и перевели сюда часть детей из 3-ей и 4-ой школ. Припятчанин, который учился в 4-ой, подтверждает, что его тоже собирались перевести, но он не пошел: до своей школы ему было куда ближе. На входной двери – аккуратно выведенное мелом прощание учителей и учеников с родной школой. Всего-то чуть больше полугода учили и учились они здесь, а школа уже успела стать родной и любимой…
Здесь дезактивацию не проводили, поэтому внутри школа выглядит обычно. Куча реактивов из наборов «Юный химик» в химическом кабинете – баночки и пробирки заполнены почти доверху, не много лабораторок успели выполнить ученики. В нашей школе эти наборчики были крайним дефицитом, а у меня до 9-ого класса, пока не началась органическая химия, даже предметом несбыточной мечты. Почему-то вспоминается излюбленная шутка физиков о том, что с точки зрения физики химии не существует. Да уж. «Нет никакой ложки». Да и не только химии, а и всех «надстроек» физики – биологии, психологии. Эта шуточка, раньше всегда так веселившая меня, в городе, погибшем в ядерной катастрофе, приобретает совершенно другой смысл…
Наши ребята снова оседают в комнате, где свалены классные журналы и дневники, и погружаются в увлекательное чтение. Я прохожу по другим кабинетам – физики, английского, труда… По краю сознания проскакивает мысль, что интересно было бы найти кабинет информатики.
Спортзал – мишени для метания мячиков на стене, совсем новенькие гимнастические стенки, свисающий с потолка чистенький белый канат. Актовый зал – пианино, идеально сохранившиеся лампы дневного света под потолком, соцреалистический барельеф, пострадавший от стекающей по стене воды, очень смахивающий по стилю на те, которыми оформлена у нас станция метро «Звездная» примерно этого же времени. Большой кабинет, сплошняком заставленный партами, стульями и другой школьной мебелью. Чисто вымытые доски в классах. Как все аккуратно в этой школе! Видимо, не многие забредали сюда после 86-ого года…
Покидаем школу и, перейдя Гидропроектовскую улицу, попадаем на стадион. Высокие трибуны, футбольное поле, беговые дорожки вокруг – все как обычно, все как на тысячах таких же стадионов в тысячах таких же городов. Только на футбольном поле поднимается поросль молодых березок и сосен, а покрытие беговых дорожек испятнано островками рыжего мха.
Дождь усиливается, здания, окутанные водяной мглой, среди пестрой массы кленов и каштанов как будто размываются, становятся похожи на акварельный эскиз.

Неожиданно впереди вырастает знакомый силуэт знаменитого припятского колеса обозрения – мы уже в городском парке аттракционов. Сейчас, в дождливую погоду, верх колеса выглядит слегка размытым, как будто теряется в низкой облачности. Да-а, хороший вид, наверное, открывался бы сверху, и на шестнадцатиэтажки лезть бы не понадобилось…
Через несколько дней в Новороссийске я увижу в составе мемориального комплекса разрушенный в войну дворец культуры цементников. Его только-только построили перед войной, и открытие планировалось на воскресенье, 22 июня. Парк аттракционов в Припяти собирались открыть 1 мая 86-ого года. История, как известно, повторяется…
Не смотря на дождь, фотографируемся возле желтых кабинок. Доски деревянного настила совсем прогнили. Билетная касса рядом с колесом и вся площадка аттракционов вызывают детские воспоминания о том, как я искала в своем колпинском парке выброшенные билетики, у которых по каким-то причинам не оторвали заветную полоску «контроль», иногда такие встречались. 10 копеек стоил билетик на мою любимую карусель «Ромашка», она же «Орбита». Вот, кстати, и она, точнее, ее можно угадать в ржавом остове, – сразу за колесом обозрения. А дальше – качели «Березка», в обиходе просто «лодки» – их я любила не меньше. А вот на «сталкивающихся автомобилях», как назывался у нас аттракцион типа «автодром», я так ни разу и не каталась, хотя, конечно, он был и в нашем парке – родители утверждали, что «это для больших мальчиков», хотя, как я теперь подозреваю, дело было в его цене – аж целых 25 копеек. Наверное, мы все-таки жили не очень хорошо, хотя сейчас в это не верится. И здесь, в Припяти, этот стандартный, с одной стороны, и необходимо-достаточный – с другой, набор аттракционов, наверное, не может оставить равнодушным ни одного советского ребенка 70-80-х годов…
Я и еще один «повторный» визитер, Миша из Соснового Бора, задерживаемся, чтобы сфотографировать машинки на автодроме, пестрые от облупившейся краски, обреченно мокнущие под дождем на фоне такого же пестрого осеннего боярышника. Я помню, что это одно из самых радиоактивных мест в Припяти, но на металлических кругах ограды аттракциона граффити – глаза, которое мне ну совершенно не хочется включать в кадр, поэтому я подхожу совсем близко.
Бдительный Максим предостерегающе окликает нас, но я уже, оказывается, стою на мху. Черт бы побрал этот мох, после первой поездки я на него подсознательно старалась не наступать даже в родном городе, а тут вот от избытка чувств забыла. Эх, когда же, наконец, введут обязательную фукамизацию населения, как у Стругацких, чтобы радиацию можно было чувствовать? Все сразу станет намного проще.

Пересекаем хозяйственный двор и снова выходим на площадь перед фасадом ДК «Энергетик». На колючих кустах перед ДК полно ярко-оранжевых, блестящих от дождя продолговатых ягод шиповника. Кто-то из ребят невольно восклицает: «Ой, какой здесь шиповник красивый!» Если бы я не была здесь 2 месяца назад, когда вокруг пышно цвели розы, мне, наверное, тоже было бы невдомек, что этот «шиповник» образовался из роз.
Максим предлагает нам подъехать на автобусе до медсанчасти, которую он запланировал в качестве следующего этапа нашего «осеннего марафона». Мы не возражаем, даже рады — все уже основательно промокли и подустали. Расстояние до автобуса преодолеваем пробежкой, стараясь по совету Максима быстрее миновать площадку, куда в первые недели после аварии садились вертолеты, забрасывавшие песком, бором и свинцовой дробью 4-ый энергоблок. Оказывается, и здесь они садились, не только на летней пристани.
Автобус останавливается как раз напротив пристани, у МСЧ 126. Вслед за Максом входим в мрачноватое здание поликлиники. Бродим по этажам, заглядываем в кабинеты. Я нечасто бываю в медучреждениях, несмотря на то, что все остальные члены моей семьи — медики. А может быть, именно благодаря этому. Так или иначе, больница не производит на меня особого впечатления. Обычные палаты, только более благоустроенные с виду, чем сейчас. Обычные стенды по стенам — фоторепортажи из жизни местной «скорой», поздравления с 1-ым мая (ох, преждевременные поздравления…), наставления о том, как правильно питаться и как неправильно заниматься самолечением, образцы инородных тел, извлеченных у больных из ушей и носа «лориками». Обычные шкафы с медикаментами, сохранившиеся в целости ампулы глюкозы, полиглюкин в герметично запечатанных банках, марганцовка, пипетки, остатки полуистлевших бинтов, медицинские банки. Единственное, что заставляет улыбнуться — старые стеклянно-металлические шприцы. А ведь были такие, и я их еще помню. Моя мама до сих пор зачем-то хранит дома стерилизатор точно с такими же. Как будто они могут вдруг пригодиться.
Засохшие цветы в кадках ну абсолютно точно такие же, как и в современных поликлиниках: вот это был гибискус, это филодендрон, а это — спорим на что угодно — финиковая пальма, выращенная из косточки.
Здесь же в комнате со стеллажами, заваленными старыми медицинскими журналами (все названия знакомые, родные расцветки обложек — мои родители выписывали такие, с тех пор я беззаветно влюбилась в «Химию и Жизнь», но ее среди журналов почему-то не оказалось), я наталкиваюсь на самодельный альбомчик о Волгограде — видимо, чья-то ученическая работа: аккуратно выписанные фломастерами буквы на обложке, вклеенные черно-белые журнальные фотографии, столбцы крупным детским почерком выведенного текста. «Город-герой Волгоград». Я очень люблю Волгоград. В 86-ом я вообще еще не подозревала о его существовании, а кто-то уже оформил этот альбомчик, и потом он пролежал тут 20 лет, ждал, что я попаду в Припять и встречусь здесь с Волгоградом…
Задержавшись в этой медицинской библиотеке, я и еще два человека отбиваемся от своих. Поскольку вокруг ходят ребята из чьей-то другой группы, мы не замечаем, когда наши успевают куда-то пропасть. Поискав их некоторое время, скорее, для очистки совести, мы справедливо решаем, что уж всяко не заблудимся, и продолжаем обследование МСЧ сами, забираясь на верхние этажи. Перевязочная, комната старшей медсестры, ординаторская, хозяйственная комната, палаты, палаты… Груды полусгнивших матрацев, обрывки пижам и перевязочного материала. Я даже не задумываюсь, где я хожу, просто смотрю по сторонам, и все. А Катя осторожно замечает, что это, видимо, и есть ожоговый центр, куда доставляли первых пострадавших с ЧАЭС, и что надо бы отсюда убираться, поскольку здесь может быть довольно высокий фон. Откуда-то снизу раздается противный вой сирены — это Максим пытается нас вызвать таким образом. Мы быстренько находим лестницу, по которой поднимались, и ссыпаемся вниз. По лицу Макса заметно, что мы его несколько рассердили, но виду он старается не подавать. На наше сумбурное признание тяжести содеянного с ключевыми словами «четвертый этаж» он реагирует спокойно — ну а что с нами, охломонами такими, теперь поделаешь?
Сбившиеся в кучку ребята из нашей группы встречают наше появление сочувственно-испуганными взглядами — наверное, ожидали, что нас сейчас будут если уж не бить, то, во всяком случае, здорово ругать. Но Максим, видимо, счел, что мы и сами все поняли.
Подходят Саша и ребята из его группы, заметив нас, интересуются, где нас водил Макс, и что мы успели посмотреть. Я начинаю не очень остроумно отпираться в смысле того, что буду отвечать про 5-ый этаж только в присутствии моего адвоката. Ребята быстро резюмируют, что Саше лучше не знать настолько ужасных подробностей. Саша хитро улыбается: «Все равно ж в отчетах прочитаю».
Снова, на этот раз в составе обеих групп, грузимся в автобус и доезжаем до «Лазурного». В бассейне – издалека видать – уже резвится группа Влада. «Эй, кто там на вышку залез?» – сердито окликает Саша.
Пока мы огибаем здание в поисках входа, я в задумчивости срываю стебель чистотела и машинально смазываю млечным соком свою любимую бородавку на мизинце – второй месяц ее вывести не могу. Потом до меня доходит, что это, пожалуй, смешно – я в Припяти, нет, чтобы думать о вечном – как назло, думаю о всякой ерунде.
Мы поднимаемся в зал с бассейном, навстречу выходят довольные ребята из группы Влада, хвастаются: «А мы уже тут поплавали!». «А, ну, ясно, значит, вода после вас уже грязная?» – незамедлительно парирует Саша.
Бассейн просторный, глубокий – метров пять. Как всегда, машинально сравниваю увиденное со своими колпинскими реалиями, и снова не в их пользу. Почему меня это не удивляет?
Стекла в алюминиевых рамах, конечно, выбиты, зато целы почти все кафельные плиточки, выстилающие дно бассейна. Почему-то вспоминаются огнеупорные плитки керамической обшивки «Бурана». А может, и не «почему-то». «Буран» – тоже своего рода символ былого величия ушедшей эпохи так и не наступившего светлого будущего. Особенно в том виде, как он сейчас стоит в парке Горького – в виде аттракциона. Горькая ирония. Ему тоже, как и Припяти, не повезло – не попали бы они со своими бедами в такое безвременье – глядишь, и «Буран» бы летал, и Припять бы использовали для научных исследований…
Наши ребята оценивающе оглядывают вышку для прыжков, затем Катя решительно взбирается на первую площадку. Саша хмурится, но молчит, – он только что в автобусе продемонстрировал вполне нормальную с виду арматурину, которая при незначительном воздействии крошится в пыль. Катя уже карабкается на верхнюю площадку, последовав дурному примеру, за ней лезет Миша. «Ребят, ну вы бы хоть не все сразу», – делает замечание Саша. Но народ уже бодро фотографируется на вышке. Что с нами сделаешь, не силой же держать, взрослые же люди. Меня наверх не тянет, поскольку не особенно высоко, и все равно оттуда ничего не увидишь – это тебе не многоэтажка…
Бассейн – конечная точка нашего путешествия по Припяти. У автобуса организаторы и несколько визитеров пару минут препираются на предмет возможности посещения морга, который находится в подвальном помещении медсанчасти. Организаторы наотрез отказываются туда идти, поскольку там сильно грязно, в районе 10 мР/ч, а отдельный народ активно желает посетить морг. В конце концов проблема рассасывается сама собой, поскольку без сопровождающих по Припяти ходить нельзя.
Мы забираемся в автобус, подбираем по пути еще одну группу. Автобус выезжает на улицу Ленина и под аккомпанемент непрекращающегося дождя покидает город. Даже на «мосту Смерти» мы не останавливаемся, как в прошлый раз. Все происходит так быстро, что я даже толком не успеваю попрощаться с Припятью, только, оглянувшись, с трудом вижу сквозь мокрое стекло город, растворяющийся в дождевой пелене.
В принципе, на этом можно было бы закруглиться, но, поскольку случай все-таки нетипичный, расскажу.
Распрощавшись с Припятью, мы возвращались в Чернобыль, где нас ждал ужин в столовой ЧИИ. При входе в здание после возвращения из 10-километровой зоны положено проходить дозиметрический контроль.
Максим включил прибор и первым встал на платформу, машинка подумала немножко дольше, чем обычно, и показала красную лампочку: «грязно, правая нога». Те из нас, кто был по второму разу, мягко говоря, слегка обалдели: в прошлый раз Саша рассказывал, что видел красный сигнал на этом приборе единственный раз в жизни, да и то потому что над человеком подшутили, подложив под ногу радиоактивный образец. Максим удивленно произнес: «О, грязно» и проверился еще раз с тем же результатом. После него проверку прошли еще несколько человек, все с зеленым сигналом, затем на платформу встала я и… естественно, «грязно», о чем можно было догадаться. И тоже правая нога. Ну, с кроссовками я попрощалась заранее, поэтому особенно не расстроилась. Максим заставил меня провериться еще дважды, каждый раз машинка стойко мигала красным: «грязно, правая нога». Мне ничего не оставалось, как пожать плечами и отойти в сторонку – ну, что ж делать. Меня дозиметрический контроль не сильно пугает, все-таки, хорошо быть физиком и знать, что ни на одном ядерном объекте никто еще жить не остался. Но как народ за меня переживал – меня просто поразило. Чуть ли не утешать бросились, как будто ожидали, что я сейчас разревусь от расстройства :). За спиной шумно дышали и громким шепотом комментировали: «Четвертый этаж, я же говорил – не надо… И та комната с образцами…» Тот товарищ, который болтался с нами по 4-ому этажу поликлиники, стоял в очереди на контроль серьезный, слегка побледневший и готовил сменные тапочки. Это рассказывать смешно, а тогда многие, я думаю, пережили несколько минут очень неприятного ожидания.
Прогнав еще несколько «чистых» человек, Макс проверился сам, тоже получил зеленый сигнал, подтолкнул меня к платформе, пояснив: «Может быть, датчики барахлят. А ну-ка, ты». Тем не менее, на меня прибор снова мигнул красной лампочкой. Максим вздохнул, взял нечто вроде выносного детектора и стал детально обследовать мой многострадальный правый кроссовок – сначала подошву, потом верх – на предмет пойманной «горячей частицы». Прибор четко выдавал зеленый сигнал. Народ увлеченно наблюдал за этим незапланированным представлением на тему «вот что бывает с непослушными детьми». В конце концов я снова прошла контроль – на этот раз успешно, и с облегчением пошла умываться.
После ужина Макс еще раз для очистки совести отправил меня провериться, и на этот раз прибор снова показал зеленый сигнал. Возможно, действительно, барахлил датчик…
Еще один этап обязательного дозиметрического контроля положено проходить в Дитятках, на выходе из 30-километровой зоны. Здесь у меня екнуло сердце – показалось, что на приборе тоже загорелась красная лампочка «грязно», но для проверки толкнув турникет, я убедилась, что он меня без сопротивления выпустил. Значит, все-таки, все нормально, просто лампочки близко расположены, наверное… Тут же меня поймал один из первых прошедших дозконтроль визитеров, кажется, этот товарищ был фотожурналистом или кем-то вроде того. Сказал, что он тут наблюдает, как проверка проходит, и не понимает, зачем она вообще, поскольку процентов в тридцати случаев загорается красная лампочка, и все равно всех выпускают. Я постаралась его убедить, что это вряд ли, просто видно плохо, где там белые, зеленые и красные пластмассовые панельки, которые подсвечивают близко расположенные лампочки, да еще и через защитный полиэтилен. По идее, «грязного» не пропустят, дверца не откроется. Но это другим объяснять легко, а сама я, честно говоря, несколько сомневаюсь :).
Вот и все. В этот раз поездка понравилась мне чуть меньше. Возможно, из-за плохой погоды: у меня явная метеозависимость, и в дождливую погоду мне обычно как-то не очень хорошо. Возможно, из-за того, что в комментариях сопровождающих меня больше впечатляют не процентные доли содержания стронция в винограде, а ссылки на детали мирного быта и личные воспоминания. Максим потрясает технической эрудированностью и отличным знанием города – вплоть до номеров домов (меня такое впечатляет, поскольку я и в родном-то городе, наверное, так не ориентируюсь), но сказать что-нибудь типа «я здесь на паспорт фотографировался» он, как неприпятчанин, к сожалению, не может… А вообще-то, с этого надо было начинать, – ребята-организаторы, огромное вам спасибо, всем вместе и каждому лично, от имени всех участников поездки. «Дай бог, не последняя!» ;)
Припять осенью мне понравилась не меньше, чем летом. Она другая, но она по-прежнему остается очень красивым городом. Даже сейчас, через 20 лет.
По словам Кати, «осень больше идет Припяти». Возможно, это так, возможно, не совсем. Мне кажется, что просто летом, в солнечную погоду, _нам_ не хочется грустить, нам город кажется радостным и живым, как будто ничего не случилось. А осенью мы более склонны задумываться, и город представляется нам таким же печальным и погруженным в раздумья. Ведь, как известно, «это нужно не мертвым, это нужно живым»…